Я слышу голоса. Гомер Я слышу голоса. Не в смысле, что я псих. А в смысле — я редактор и слышу голоса авторов. У меня целая коллекция — и авторов, и голосов. Я долго занималась профессиональным переводом — устным и письменным. Там голос спикера/автора критически важен, даже если люди слышат в наушниках твой перевод или читают книгу словами, которые выбрал ты. А когда ушла в контент, этот навык оказался золотым. Потому что здесь уже голос нужно переводить дальше: в буквы, текст, контент, репутацию, коммерческий актив. Нематериальная штука вдруг становится вполне материальной. Возьмём для начала — нет, не Стива Джобса. Гомера. Его поэзия родилась в мире, где историю слушали, а не читали. Автор не писал в кабинете, а импровизировал на банкете, иногда прямо на улице. И почти три тысячи лет спустя Гомер опять из всех утюгов. Бизнес не пожалел примерно $250 млн, чтобы снова воспроизвести эти истории и ждет, что проект не только окупится, но еще и даст прибыль. Почему Гомер? Что такого в его голосе? Смотрите сами: Илиада, песнь 12, перевод Гнедича. Разгар битвы. Боги ругаются, кровь рекой, все орут, стонут, бегают, умирают. Кошмар. Вот сцена гибели героя. Пика входит ему в правый сосок. Мы сегодня написали бы: “Он упал как подкошенный”. Всё. Что ещё надо? Но Гомер уже отвлёкся, вспомнил (или увидел, сидя в каком-нибудь атриуме?) тополь: где тот рос, какой был гладкий и ровный, как и чем его срубил мастер, чтобы сделать ободья. И как теперь тополь лежит и сохнет. Герой погиб, а Гомер думает: “Кстати, отличный обод вышел бы”. И на землю в пыль он свалился, как тополь, Выросший в низменном месте, в средине широкой долины, Гладкий и ровный, на самой вершине раскинувший ветки. Мастер его колесничный блистающим срезал железом, Чтоб на ободья согнуть для колес колесницы прекрасной; Там на речном берегу распростерт он и медленно сохнет. С тополем схожий, лежал Симоесий, от лат обнаженный Богорожденным Аяксом. У раненого Менелая течёт кровь по ногам — и Гомер опять отвлекается: на этот раз на женщин, которые красят слоновую кость пурпуром для конской сбруи (в том же атриуме?). Как красиво получается. Все бы такое хотели, но это только для царей! И вдруг вспоминает: ах да, Менелай. У него стройные бедра, красивые лодыжки… Тотчас же черная кровь потекла из рассеченной раны. Как для нащечников конских кариянка иль меонийка Пурпуром красит слоновую кость и нащечники эти В доме своем сохраняет; желало бы конников много Их для себя получить; но лежит про царя украшенье, Для лошадей красота, для возничих - великая слава. Так у тебя, Менелай, обагрилися пурпурной кровью Стройные бедра и голени вплоть до красивых лодыжек. А когда Афина отклоняет от него смертельную стрелу, Гомер сравнивает её с матерью, которая сгоняет муху со спящего младенца. Став пред тобою, стрелу она острую прочь отклонила, С тела ее согнала, как в жаркую пору сгоняет Мать надоедную муху со спящего сладко младенца. Богиня, поле боя, лодыжки, гневный Аполлон орет на испугавшихся троянцев, муха, ободья — все складывается в большую эпическую историю. Современный редактор все это выкинет. “Где фокус? Сколько раз говорить: один пост — одна идея? Эта мысль не двигает сюжет и не приближает к решению!” Но голос Гомера как раз и построен на том, что он все время “уводит”. Увидел одно — в голове открылась боковая дверь в другой кусок жизни. В этот военный эпос все время лезет живая жизнь с деревьями, женщинами, ремеслом, телами, детьми, мухами, красивыми мужскими лодыжками, сосками и пупками. Гомер — человек, который не умеет пройти мимо детали. И держит он не фокус, а внимание. Разные вещи, между прочим. В моей коллекции голосов Гомер — тот, кто мыслит большие мысли крохотными деталями. Мир заслуживает пары лишних строк, даже когда герой падает мертвым.
